Однажды я потерял ключи от съёмной квартиры и просидел четыре часа в прачечной на углу — той, что работает круглосуточно, с жёлтым светом и объявлением о пропавшей собаке, висевшим там ещё с зимы. Хозяйка, кажется, вьетнамка, кивнула мне и больше не смотрела в мою сторону. Это и было главное. Там пахло порошком и горячей тканью. Гул машин такой ровный, что через час перестаёшь его слышать, а потом слышишь снова, когда одна из них останавливается. Я сидел на пластиковом стуле у окна и смотрел, как в барабане крутится чьё-то бельё. Не моё. Чужие полотенца, детская куртка. В прачечной никто не спрашивает, откуда у тебя акцент. Никто не хвалит твой русский, то есть — не хвалит, как ты говоришь на их языке, с этим их вежливым удивлением, от которого хочется провалиться. Ты просто человек, который ждёт. Я вспомнил, что дома, в детстве, бабушка развешивала простыни на балконе, и они стояли колом на морозе. Их потом заносили внутрь, и они оттаивали, и в комнате пахло улицей. Здесь никто не сушит на улице. Здесь есть машины. К трём часам ночи пришёл мужчина в шлёпанцах на носки, поставил стирку, сел через два стула и уснул. Мы не разговаривали. Утром я позвонил хозяину квартиры, и он приехал с запасным ключом, злой и заспанный. Я потом ещё пару раз заходил туда без стирки. Просто посидеть. Купил в автомате кофе, который пить нельзя.