У соседки снизу на двери висит венок из сухих апельсинов, круглый год, не только в декабре. Я полгода думал, что это что-то религиозное. Оказалось — просто нравится. Так вот, про соседку. Фрау Кляйн, лет семьдесят, здоровается первой и всегда чуть громче, чем надо, видимо считает, что иностранцу так понятнее. Я не обижаюсь. Я сам с ней говорю медленнее, чем умею. В ноябре я заболел. Ничего страшного, температура, горло, но я лежал четыре дня и почти не вставал, и в какой-то момент поймал себя на том, что жду, когда мама зайдёт с кружкой. Мама в двух тысячах километров. В квартире пахло чужим порошком — я до сих пор покупаю местный, и бельё пахнет не так, я уже не помню, как «так», но не так. На третий день под дверью стояла банка. Стеклянная, с закручивающейся крышкой, из-под огурцов, этикетка отмыта не до конца. Внутри бульон. Сверху записка печатными буквами, крупно, чтобы я точно разобрал: «SUPPE. WARM MACHEN». И всё. Ни подписи, ничего. Откуда она узнала, не знаю. Наверное, перестала слышать шаги над головой. Бульон был пресный. Без укропа, без лаврушки, с какой-то мелкой вермишелью звёздочками. Дома такой дают детям. Я его грел в ковшике и ел стоя у плиты, прямо из ковшика, и мне было неловко непонятно перед кем. Банку я потом вымыл и понёс возвращать. Долго репетировал на лестнице фразу про благодарность, с правильным порядком слов. Она открыла, взяла банку, сказала «ach» и махнула рукой. Я всю фразу забыл. Сказал «danke» два раза подряд. Печатные буквы эти у меня до сих пор лежат в ящике стола, вместе с запасными ключами и гарантией на чайник.