За окном третий час орёт чья-то сигнализация, и никто не выходит. Всем плевать. В комнате темно, только телефон светится у неё в руках, и я это вижу, потому что стою тут четвёртый год — кровать, обычная, из Икеи, с продавленным левым краем, она всегда спит слева. Сегодня она не спит. Лежит в куртке. В уличной куртке, на мне, мама бы убила. Печатает, стирает, печатает. Я чувствую, как у неё дёргается нога, мелко так, пружины отдают. Он ответил в 23:40. Я знаю, потому что она сказала вслух: «ну ок». Два слова, в потолок. И всё, потом тишина, и сигнализация эта. Я видела, как она тут ревела из-за двойки по химии, как прятала под матрас дневник, потом сигареты, потом снова дневник. Как они с Дашкой хохотали до икоты и Дашка свалилась на пол. Дашка, кстати, теперь с ним и гуляет. Вот так. Она переворачивается лицом в подушку. Подушка намокает быстро, я это знаю лучше всех. Потом встаёт. Снимает наконец куртку, бросает на стул. Садится на мой край и начинает отковыривать наклейку с изголовья — сердечко, они клеили его вдвоём с Дашкой в шестом классе. Наклейка не отдирается целиком, остаётся белый липкий след. Она трёт его ногтем. Долго.