Дом достался мне в наследство от тётки, и я въехал туда, как актёр входит в чужую роль — сначала осторожно, потом с наглостью. В большой комнате пахло воском и чем-то ещё. Спустя месяц я понял чем. Тут когда-то были поминки. Тётка рассказывала — вскользь, между чаем и вареньем, — что здесь отпевали её мужа. Прямо посреди этой комнаты, где я теперь смотрю сериалы и роняю крошки на диван. Стены помнят больше, чем я. Это я говорю с той интонацией, с какой говорят в плохих спектаклях, разводя руками. Но правда — они помнят. Половица у окна скрипит в одном и том же месте, будто кто-то до сих пор подходит проститься, а я всё жду, что вот сейчас войдут люди в чёрном и займут свои места, и мне придётся играть скорбящего племянника. Никто не входит. Зал пустой. Я развесил свои картинки, поставил колонку, включил громкую музыку — чтобы забить эхо. Помогает плохо. Вечером, когда выключаешь свет, дом снова становится собой. Не моим. Он терпит меня, как сцена терпит гастролёра. Однажды я сказал вслух: «Ну здравствуй». Просто так, в темноту. Стало неловко — за пафос, за то, что говорю с домом, за то, что мне сорок, а я боюсь скрипа. Половица скрипнула в ответ. Я, конечно, придумал это. Или нет. В таких домах граница между придумал и услышал стирается быстро. Свет я всё-таки включил. И оставил гореть до утра — в комнате, где отпевали не меня.