Мать чистит картошку, кожура падает длинной спиралью в раковину. Дочь сидит у окна, крутит в руках чашку с остывшим чаем. Приехала утром, без звонка, с одной сумкой на плече. Сказала «привет» — и всё. Плита гудит на среднем огне. Шкварки на сковороде дошли до костяного треска, мать кидает лук, мешает лопаткой, не оборачивается. Не спрашивает. Тридцать лет варит борщ по субботам и знает: если человек за столом молчит дольше двух чашек чая, внутри что-то сломалось, и лезть туда раньше времени — только хуже. Свёклу режет мелкими кубиками, руки в бордовом соку по локоть. За окном сосед выгоняет машину со двора, скрипит гравий, лает собака через два дома. Дочь достаёт сигареты — раньше не курила при матери, теперь курит вторую подряд, форточка приоткрыта на палец. Тарелку мать ставит перед ней раньше времени, борщ ещё не доварен, свёкла жёсткая. Дочь берёт ложку. Ест. Не морщится, хотя должна бы — хрустит на зубах. Доедает до дна, до самого стука ложки о фарфор. Встаёт. Моет тарелку сама, хотя обычно оставляет матери. Ставит в сушилку — неровно, наперекос, чуть не падает. Мать домывает свёклу под краном. Красная вода уходит в слив медленно, будто застревает в трубе. Тарелка так и стоит наперекос весь вечер. Никто её не поправляет.