Дом на Проектной, второй этаж. Там теперь живут другие, но я всё равно захожу иногда — соседка пускает, у неё та же лестница. Кухня узкая. Стол впритык к окну, за ним двоим уже тесно. Бабушка жарила там оладьи в то утро, когда пришла телеграмма. Масло на сковороде ещё шипело, а она уже стояла с бумажкой в руке и не садилась. Оладьи так и остались на плите. Потом отсырели. Никто их не выбросил до вечера. Стояли под полотенцем, тяжёлые. Я маленькая была, помню только запах — жжёное, немного, потому что сковороду не сняли вовремя. С тех пор у меня в голове горелое масло и вот эта телеграмма склеились. Пахнёт где-нибудь в столовой пригаром — и сразу второй этаж, стол у окна. Дед вернулся всё-таки. Через год почти. Ошибка вышла в той бумажке, перепутали. Но кухня уже знала своё. Бабушка после того утра всегда снимала сковороду раньше, чем надо. Оладьи выходили бледные, недожаренные с одной стороны. Дед ел и молчал. Сейчас там линолеум другой, шкафы из «Икеи». Плита стоит у той же стены — иначе никак, труба. Соседка говорит, новые жильцы жалуются: мол, тянет чем-то, когда готовят. Вытяжку меняли, всё равно тянет. Я не стала объяснять. Постояла у окна. Двор тот же, тополь спилили. Оладьи бабушкины я так и не научилась. Пробую — получается ровно, красиво. Не то.