— Да сиди ты, никуда твой автобус не денется. Это лавочка сказала бы, если б умела. Она у второго подъезда на Гончарной, крашена восемь раз, последний слой — синий, из-под него лезет зелёный, а под зелёным дерево уже само по себе, серое. На ней двое. Женщина в плаще и мужчина, между ними полметра доски и вся жизнь. Я знаю этот двор давно. Он из тех, где асфальт кладут поверх асфальта, и старый бордюр всплывает по весне, как утопленник. Тополь тут спилили в позапрошлом году, остался пень, на пне — кружок от чьей-то банки, и на этот кружок женщина смотрит так, будто он ей что-то должен. Мужчина смотрит в другую сторону. На арку. За аркой улица, за улицей вокзал, дальше он не смотрит, потому что там уже не двор, а отъезд. Они не разговаривают. И я стою у мусорных баков как дурак и пытаюсь понять, кто первый замолчал. Двор помог бы, если б я умел его читать. Вот форточка на третьем — открыта, значит, дома кто-то есть, значит, при свидетелях. Вот бельевая верёвка провисла, простыня качается без ветра, кто-то только что снял с неё половину. Вот у неё сумка стоит на земле, не на коленях. Поставила. Ставят, когда решили остаться подольше или когда всё равно. Виноват тот, кто выбрал арку. Я так думаю не потому, что уходить — плохо. А потому что двор — он весь на её стороне, он держит её этим пнём, этой форточкой, этой краской в восемь слоёв, а его отпускает, легко, за арку, и даже голубь с карниза снялся ему вслед. Хотя. Может, она его сюда и привела. В свой двор. Показать, где выросла. А он не понял ни одного слоя краски. Автобус подошёл. Никто не встал.