Есть дверь на первом этаже, квартира двенадцать. Я мету у неё каждое утро, а звонить не звоню. Там жила Нина Петровна. Кормила голубей с балкона, за что её ругали, и я тоже ругал, а потом подметал зерно. В апреле её увезли. С тех пор из-под двери тянет холодным — форточку, видать, забыли закрыть, и никто не идёт. Соседка сверху дала мне ключ. Сказала: зайди, глянь, не течёт ли, а то нам заливает. Ключ у меня в кармане третий день. Тёплый уже, я его руками грею зачем-то. Я знаю, что там. Ничего страшного. Стол, клеёнка в клетку, чашка, может, недопитая. Тапки у батареи. Календарь на апреле. Я такие квартиры видел, меня зовут, когда надо вынести. Выношу. А тут стою. Мету одно и то же место, там уже чисто, а я мету. Дело не в том, что мёртвое. Мёртвого я не боюсь. Боюсь чашку эту увидеть. Что она стоит и ждёт, будто хозяйка вышла на минуту, к голубям, и сейчас вернётся. Пока дверь закрыта — Нина Петровна вроде как есть. Отопру — и всё, нету. Соседка ждёт. Течёт ведь, правда течёт. Я достал ключ. Вставил. Он лёг легко, замок хороший, она за ним следила. Постоял. Голубь сел на карниз, посмотрел на меня боком. Ждёт зерна. А зерна нет — я сегодня без ведра, оставил у мусорки.