Соседка сверху сказала: заберите, всё равно на помойку. Она выносила квартиру после матери, и в подъезде уже стояла эта штука — гнутая венская спинка, сиденье продавлено ровно посередине, лак стёрт до белого дерева на двух местах: где ложились ладони и где годами тёрлась пятка правой ноги. Я поднял. Лёгкий совсем. Он стоял у окна на кухне пятьдесят лет, в доме сорок девятого года постройки, во дворе, где раньше были сараи, потом гаражи, потом ничего. Из этого окна видно было, как срубили тополь. Как в семьдесят третьем во дворе поставили железную горку, и она простояла до две тысячи одиннадцатого, пока её не сдали в металлолом за две тысячи рублей. Он видел спину. В основном спину. Женщина сидела к нему затылком и смотрела в окно — это же кухонный стул, на нём не сидят лицом в комнату, на нём сидят лицом в стекло. Пятьдесят лет одного и того же двора. Меняющегося так медленно, что заметить можно только по деревьям. На нём сидел мужчина, который потом ушёл. Сидел сын, который вырос и приезжал раз в год, а потом стал звонить. Сидела женщина с телефонной трубкой, натянув провод из коридора, и провод лежал поперёк кухни, и все через него переступали. Сейчас он у меня в комнате. Скрипит на третьем движении, если качнуться. Я не стал его чинить.