Опять забыл, зачем мы сюда пришли. То есть нет, я помню — обед, час, надо поесть. Но вот сидим уже минут двадцать, и я ловлю себя на том, что считаю его жевательные движения. Двадцать три с одной стороны. Потом перекладывает. Мы с ним знакомы четырнадцать лет. За это время закончились две его работы, один мой брак и вообще та эпоха, когда мы могли говорить не останавливаясь по четыре часа. Теперь есть салат «Цезарь» и суп дня. Суп дня — тыквенный. Он всегда тыквенный, в любом заведении в этом городе, как будто в две тысячи девятнадцатом издали указ. Он берёт солонку. Я подвигаю перечницу — не потому, что он попросил, а потому что рука знает: за солонкой всегда идёт перечница. Он кивает. Это, наверное, и есть близость. Пятнадцать лет тренировки, чтобы научиться передавать перец до просьбы. Между нами лежит его телефон экраном вниз. Мой — тоже. Мы оба сделали этот жест на автомате, как будто выложили оружие перед переговорами. И вот теперь безоружные, и говорить не о чем. Я хочу спросить, как он. По-настоящему спросить. Но у нас нет такой формы. У нас есть «ну чё, как оно» и ответ «да нормально», и эта форма отлита в бетоне, её не переделать за один обед. Он доедает. Отодвигает тарелку ровно на десять сантиметров — всегда на десять. Смотрит куда-то мне за плечо, где висит телевизор без звука. — Пойдём? — Пойдём. Официантка уносит тарелки. На его — оставлен один гренок. Он всегда оставляет один гренок.