Дед умер весной, а комнату так и не разобрали. Ковёр на стене, тот самый, с оленями. Диван-книжка, продавленный посередине под его вес. Сервант со стеклом, за стеклом — рюмки, которые никто не доставал лет двадцать. Гэдээровские, зелёные. На письменном столе — стопка «Роман-газеты», очки в футляре, календарь за две тысячи девятнадцатый, где он отмечал галочками дни, а потом перестал. Пепельница, хотя он бросил ещё при мне маленьком. Пахнет пылью и немножко валокордином, запах не выветривается, я уже не понимаю, есть он или мне кажется. И вот на подоконнике, между геранью и радиоприёмником, стоит детский самокат. Розовый, с блёстками на руле, с наклейкой единорога, одно колесо чуть спущено. Я стою в дверях и смотрю на него минут пять. У деда не было внучек. Только я, и мне тридцать четыре. Соседи ключей не имели. Мама божится, что не заносила. Я подхожу, беру за руль. Холодный. На раме мелким — «Вика». Никакой Вики я не знаю. Ставлю обратно, ровно как стоял. Потом опять поправляю, чтоб точно так же. Закрываю дверь. Завтра приду с мамой, разберёмся.