— Ты сначала свет включи, потом уже руками шарь. Голос был из-за спины, но там никого не было. Просто память подсказала интонацию, дедовскую, с придыханием на «шарь». Сеням было сорок два. Он стоял на площадке третьего этажа в доме на Володарского, том самом, где на лестничной клетке до сих пор пахнет мокрой извёсткой и чуть-чуть керосином, хотя керосинку последний раз жгли при Хрущёве. Дом семнадцатого года. Кирпич тёмный, ноздреватый, каждая пятая кладка со следом чьего-то пальца — рабочие делали кирпич вручную и оставляли отпечатки, будто расписывались. Квартира двенадцать. Ключ у него был давно, полгода уже, с самых похорон. Он ходил сюда трижды. Первый раз дошёл до подъезда и развернулся у почтовых ящиков. Второй — до второго этажа, там ещё батарея эта, чугунная, с наростом краски в семь слоёв, и он зачем-то долго её разглядывал, будто приехал по батарейному делу. В третий добрался до самой двери. Дерматин, коричневый, простёган ромбами, гвоздики с медными шляпками, и в верхнем правом углу дерматин лопнул — вата торчит клоком, как из старого стула. Дверь-то он знал наизусть. Знал, что за ней тёмный коридорчик, слева вешалка, дальше кухня с окном во двор. Знал, что вешалка пустая. Вот в этом и штука. Пока не открыл — там всё ещё как было. Дед в кухне, радио бормочет, чайник с отбитой эмалью на конфорке. Открой — и внутри просто квартира. Пыль, отключённый холодильник, чужой уже воздух. Сеня достал ключ. Подержал. На косяке, у самого пола, карандашом — чёрточки и годы. Восемьдесят девятый. Девяносто первый. Самая верхняя — на уровне его теперешнего колена.