Фонарь у семнадцатого моргает с апреля, и мусор я в темноте считаю наполовину на ощупь. Мешки из тридцать четвёртой выносили в пятницу. Вдвоём — племянник и кто-то в спортивной куртке. «Тут вроде всё, да?» — сказал племянник и захлопнул багажник. Один мешок порвался о край контейнера, я потом подбирал. Рожок для обуви. Длинный, с деревянной ручкой, ручка стёрта до светлого пятна в одном месте. Такие покупают, когда уже не наклоняешься. Жестянка из-под леденцов, внутри шурупы, разложены по размеру, между слоями проложены картонки, чтобы не смешивались. Это делали медленно. И не за один вечер. Тетрадь в клетку, ученическая, за девять рублей. Почерк не его — крупный, с нажимом, буквы валятся вправо. Списки: молоко, хлеб, капли в нос, позвонить Вале. Дальше почерк меняется, становится мельче и ровнее, и списки уже другие: таблетки, таблетки, талон на вторник. Последняя страница исписана до середины. Я сложил всё обратно и завязал узел. Выбросить пришлось, у меня контейнер, а не музей. Но постоял с этим мешком минуты две, пока не замёрзли руки. В шесть пришла машина. Рустам сигналит всегда два раза, коротко, будит полдвора и не извиняется. Крышку заело, я подставил колено и надавил.