Ветер с утра трепал форточку, и я всё думал закрыть её, да так и не встал. За окном кто-то колол дрова — стук, пауза, стук. Внизу, у подъезда, разговаривали двое. Женщина лет шестидесяти и парень, видимо, сын. Я не подслушивал специально, просто окно. — Мам, ну зачем ты ему деньги дала. Он же пропьёт. — Он замёрз. У него руки синие были. — Он вчера тоже замёрз. И позавчера. Ты этим ничего не меняешь. — Я знаю. Пауза. Тот, с дровами, опять — стук. — Я не хочу, чтобы ты думала, будто я злой. — Ты не злой. Ты просто считаешь. — Кто-то же должен. И она засмеялась. Тихо так, без обиды. Сказала: «Должен, должен. Хорошо, что ты есть». А потом: «Но руки-то синие были». Вот и весь разговор. Пошли дальше, к остановке. Я потом долго сидел. Мне ведь в молодости казалось — в любом споре кто-то ошибается, надо только найти кто. Учеников я так и учил, чего греха таить. Разбери, где нестыковка, докажи. А сын прав. И мать права. И ни один из них не сдвинет другого, потому что сдвигать нечего. Он считает, потому что за неё боится. Она даёт, потому что руки синие. Оба глядят на одного и того же человека у подъезда и видят разное, и оба видят верно. С годами таких разговоров становится больше, а не меньше. Я думал, наоборот будет. Форточку я всё-таки закрыл. Ближе к обеду. Дрова к тому времени докололи.