Однажды я нашёл в кармане её пальто билет в кино на два места, и подумал — ну хорошо, ходила с подругой, — и положил обратно, разгладил даже, чтобы не помялся, чтобы она не заметила, что я лазил, потому что мне было стыдно, что я лазил, я искал зажигалку, честное слово, я тогда курил и вечно всё терял, и мысль о билете прожила во мне секунд восемь и растворилась, как растворяются мысли о том, что надо бы записаться к стоматологу. Я жил с этим билетом четыре года. То есть не с ним, его-то я забыл в ту же минуту. Но он лежал где-то, в кармане пальто и в кармане головы, и когда мы ссорились из-за посуды, из-за того что я опять не позвонил маме, из-за всякой пыли, я иногда чувствовал что спорю не про посуду. Что у спора есть дно, а до дна я не достаю. Она говорила: ты меня не слышишь. Я говорил: я тебя слышу. Оба врали, но по-разному. Февраль. Она собирает вещи, и я вижу это пальто на стуле, серое, с обтрёпанной петлёй, которую я всё собирался пришить. И вот тогда — не когда она сказала, не когда назвала имя, а раньше, за полсекунды до, при виде рукава — у меня внутри что-то щёлкнуло и встало на место, с таким звуком, с каким закрывается замок чемодана. Я знал. Я знал с того четверга, с той зажигалки. Просто держал это знание в комнате, куда не заходил. Люди говорят: как ты не догадался. Я догадался. Я просто не стал. Она уехала на такси, я стоял в подъезде и почему-то думал про билет — какой был фильм-то. Не вспомнил. Что-то про космос, кажется. Или это я уже придумываю. Петлю я потом пришил. На чужом пальто, которое она не забрала. Криво.