Не помню, когда она мне это сказала. Вру — помню, конечно, помню: середина мая, мы стояли у её подъезда, и я ковырял носком кроссовка какой-то бордюр, и она сказала это между делом, вставила в паузу, как будто клала вещь на полку, где ей и место. И ушла. И у меня в руках осталось. Я никому. Правда никому. Даже Лёхе, а Лёхе я рассказывал всё, включая то, чего не было. Но штука вот в чём. Оно не лежит. Оно двигается. Я думал, тайна — это что-то вроде камня в кармане, ну тяжело, ну оттягивает, привыкнешь. А она живая, она подключается к разговорам, в которые её не звали. Сидим на кухне у её мамы, мама говорит: «Танька у меня молодец, всё у неё ровно», — и я киваю, и киваю, и вот эта секунда, когда я киваю, она длится дольше, чем должна. Мама смотрит. Я киваю ещё раз, зачем-то дважды. Я стал хуже врать вообще. Про всё. Как будто у вранья общий бак, и я его весь потратил на одно, и на мелочи — на «извини, был занят», на «мне понравилось» — уже не хватает, выходит фальшиво. Иногда думаю: она же выбрала меня. Из всех. Пришла и положила. Это ведь что-то значит, я же не случайный человек, я хранилище, я надёжный. Ношу это в себе, как медальку. А потом — почему я, я же не просил, я двадцать лет прожил без этого и нормально. Мы почти не общаемся теперь. Она в Казани, я тут. И честно — мне легче так, потому что при ней тайна разбухает, занимает всю комнату, а на расстоянии сжимается до размера чего-то, что можно не трогать. Вчера её мама написала мне в вотсап. Спросила, не знаю ли я, всё ли у Тани хорошо. Я смотрел на это сообщение минут сорок. Потом поставил лайк на сообщение. Лайк. На вопрос.