…нет, вру. Дело было не в кухне, а в том, что я тогда впервые в жизни промолчала за столом. Сидела и молчала, и мне было двенадцать. Тётя Рая жарила рыбу. Она всегда жарила её в панировке из манки, не из муки — говорила, корочка звонче. Масло стреляло, она отмахивалась полотенцем, и в этом хлопанье полотенца было что-то от птицы, которая не может улететь с подоконника. Свет над плитой жёлтый, низкий, только на её руках и на сковороде, остальная кухня в темноте. А за полчаса до этого она сказала мне про деньги, которые отложила отдельно от дяди Толи. Про конверт в банке из-под какао. Сказала и сразу: «Ты никому». И вот приходят все, садятся, дядя Толя разливает, бабушка спрашивает, где вилки, кто-то опять двигает табуретку, и я держу в себе эту жестянку из-под какао. Она тяжелее, чем кажется. Я смотрю на тётю Раю через стол, а она на меня не смотрит — специально не смотрит, снимает рыбу лопаткой, кладёт по кускам, дяде Толе самый большой, и я вдруг понимаю, что это тоже часть. Что теперь я вижу их иначе. Всех сразу. Что раньше стол был просто стол. Тётя Рая умерла в две тысячи одиннадцатом, и я так никому и не сказала, хотя уже незачем. Иногда манка попадается в шкафу, и я стою с пакетом в руке. Не знаю. Может, она просто хотела, чтобы кто-то знал. Хоть один человек. Хоть ребёнок. Рыба была пересолена, кстати. Никто не сказал.