— Ты чего в коридоре стоишь? Так и стоял. Минут двадцать, наверное. Свет не включал, потому что выключатель у самой притолоки, а мне не хотелось шевелиться. В кармане ключ, тёплый уже. Мать умерла в марте. Комнату её я не разбирал. Сначала было некогда — справки, кладбище, тётки с пирогами, — а потом стало можно, и вот тут-то я и застрял. Дверь белая, крашеная в четыре слоя, внизу облупилась. Ручка круглая, латунная, я её в детстве грыз, есть след. Я знал, что там. Кровать, шкаф, на подоконнике алоэ, которое я, кстати, поливал через окно с балкона, дурак дураком. Ничего страшного за этой дверью нет. Никакой тайны. Я даже думал: чего ты, в самом деле, там же просто вещи. А потом понял, что боюсь не вещей. Боюсь, что открою — и ничем не пахнет. Что за полгода всё выветрилось, и я войду в чужую комнату с чужим шкафом, и мне будет никак. Пусто и никак. Вот этого «никак» я и ждал в коридоре, в темноте, и оно росло, потому что ожидание всегда растёт, если его кормить временем. Ученик мой, ты не думай, что я сейчас скажу, как надо было. Я не знаю, как надо. Я знаю только, что стоял ещё минут десять, а потом пошёл на кухню и поставил чайник. И назавтра тоже поставил чайник. Открыл в августе. Пахло. Ландышевым кремом из синей баночки, она у неё лет тридцать стояла.