Она подвигает ко мне солонку. Я не просил. Но взял, посолил, хотя суп и так нормальный. У нас так заведено: если подвинули — бери. Сидим на кухне, восемь вечера, между нами клеёнка в клетку и хлебница, которую давно пора выбросить. Молчим минут семь. Я засёк по часам на микроволновке, потому что больше засекать нечего. Раньше я думал, что молчание — это провал. Актёр забыл текст, а суфлёр как раз отошёл курить. А тут нет. Тут молчание отрепетированное. Она знает, что я сейчас скажу «вкусно», я знаю, что она ответит «ну ешь». И мы оба этого не говорим, потому что зачем — реплики известны обоим, можно проиграть их в уме и сэкономить. — Вкусно. — Ну ешь. Ну вот. Сказали всё-таки. Вот что смешно: я же вижу, как она делает вид, что не следит, доем ли я морковку. Играем для хлебницы, публики больше нет. Она вообще великая актриса, у неё на лбу написано, что она не следит. И я делаю вид, что не вижу, как она делает вид, и тоже, наверное, с надписью на лбу. Она берёт мою тарелку, ставит на свою. Одна ложка осталась, но берёт. Я хочу возмутиться, открываю рот — и закрываю, потому что уже несу кастрюлю в раковину. Кран шумит. У неё на рукаве след от соуса, слева, она ещё не заметила.