Нет, всё-таки пошёл. С утра небо держалось, я даже бельё вывесил — а к обеду закапало, мелко и надолго. Сижу у окна, чай остыл, снимать бельё лень. И вот вспомнилось ни с того ни с сего. Первые мои годы в школе. Я тогда очень любил слово «нет». Оно казалось мне признаком серьёзности — молодой, в пиджаке, знаю, где границы. Костя Ерёмин, шестой «б», подошёл после урока и спросил, можно ли принести в следующий раз свои стихи. Не по программе. Просто почитать вслух, минут пять. Я сказал: нет. Не грубо, я объяснил. Про план, про то, что мы отстаём по Гоголю, про то, что в четверти три урока внеклассного чтения и они уже расписаны. Он кивнул. Ушёл. Больше ничего не приносил — ни в шестом, ни потом. Стихи, я думаю, были плохие. Ему было тринадцать, откуда там хорошие. Дело в другом. Я тогда не понимал одной вещи, которую понимаешь только годам к сорока: у человека, который тебе что-то протягивает, руки заняты. Долго он так не простоит. Через минуту опустит и сделает вид, что ничего не держал. Учился я этому медленно. Лет десять, наверное. Сначала брать, потом уже разбираться. И ведь ничего не рухнуло, Гоголя мы всё равно прошли, и четверть закрыли, и все живы. Бельё насквозь, конечно. Надо идти. Да, вот ещё. Внук вчера позвонил, спросил, можно ли покрасить стену в своей комнате в чёрный. Я сказал: да.