Вокруг Алёны — плотное кольцо из одноклассников. Их много. Почти весь класс. Холодный снег под спиной, валенки на ногах, но от каждого тычка в спину и чуть ниже — отчётливая боль. — Да она же стукачка! Точно она! — голос Ирки, резкий и визгливый, прямо над ухом. — А кто ещё? Вчера никто, кроме неё, в сторону школы не пошёл! — подхватывает кто-то справа. — Я домой шла! — тихо, с дрожью в горле, прошептала она, но её голос тонет в общем гуле. — Ага, конечно! Расскажи своей бабушке! — смеётся Пашка, и его смех подхватывают остальные. Очередной пинок — уже не больно, а обидно до слёз. — Ну что, молчишь? Признавайся! — кричит Ирка, наклоняясь к самому лицу. — Да она сейчас разревётся, как всегда, — бросает кто-то сзади, и толпа одобрительно гудит. И вдруг — скрипучий, прокуренный голос, как гром среди ясного неба: — А ну! Что здесь?! Все замирают. Головы поворачиваются в сторону школьного крыльца. — А ну! Быстро разошлись! Сейчас директора позову! — тётя Шура, в застиранном халате, со шваброй наперевес, надвигается на толпу, как живая крепость. — Да мы ничего, тёть Шур... — начинает Пашка, но она перебивает: — Я сказала — разошлись! Пошли вон отсюда, оглоеды! Класс редеет, кто-то шмыгает в сторону ворот, кто-то прячет глаза. Тётя Шура протягивает Алёне руку: — Давай вставай. Алёна хватается за эту ладонь — шершавую, тёплую, — и поднимается. — Разошлись уже все, — ворчит тётя Шура, отряхивая снег с Алёниной шубки. — Ты запомни, слышишь? — она заглядывает Алёне в глаза. — Никогда, слышишь, никогда не ложись, если собрались тебя бить. Стой до последнего! Поняла? Алёна кивает, сглатывая ком в горле. — Поняла, — шепчет она. — То-то, — тётя Шура поправляет на ней шапку. — А эти... — она машет рукой в сторону уже пустого школьного двора, — эти просто стадо. Ты их не бойся. Бойся себя, если упадёшь сама.