Разбирали шкаф в её квартире вчетвером, и всё утро молчали, потому что не знали, кому что. Ножницы. Портновские, тяжёлые, с чёрными кольцами. Она привезла их из Кишинёва в восемьдесят девятом, зашитыми в подкладку пальто — боялась, что на таможне отберут, инструмент. Здесь ими резала бумагу, открывала конверты, один раз — курицу, потому что нож затупился. Немецкие ножи она не любила. Говорила, лёгкие, несерьёзные. Коробка из-под чая, жестяная, с индийским слоном. В ней лежали пуговицы, английские булавки и три письма от сестры, которая осталась и умерла раньше. Письма она не перечитывала. Я знаю, потому что верхнее пожелтело только с одной стороны — так лежало годами, лицом к свету. Она их держала, но не трогала. И тапки. Войлочные, с загнутыми носами, купленные тут, в местном магазине, где всё пахнет корицей и чем-то ещё, чужим. Она проходила в них пятнадцать лет, но всё ещё, входя, вытирала ноги дважды — как учили там, где снег и грязь. Здесь снега почти нет. Мы стояли, и кто-то сказал: возьми ты ножницы, ты же шьёшь. Я взяла. Они холодные и не влезают ни в один мой ящик. На дне чайной коробки, под пуговицами, нашёлся автобусный билет. Прокомпостированный. Маршрут, которого в этом городе нет.