Соседка сказала: не заходи туда босиком. Я не спросил почему. Дом стоял на краю посёлка, ставни закрыты с той стороны, где солнце. Внутри — сухо. Пахло извёсткой и чем-то ещё, слабым, кисловатым, как будто кто-то давно пролил молоко под половицу и не нашёл. Мебели не осталось. Только гвозди в стене, в ряд, на разной высоте. Кто-то вешал вещи под свой рост, потом под чужой. Я прошёл по комнатам. Половицы у порога стёрты до светлого, глубже — нет. Значит, дальше кухни редко ходили. В кухне на стене след от чего-то большого, прямоугольного. Шкаф. Его двигали — на полу дуги, две, от ножек, налево и обратно. Двигали быстро. Я стоял и слушал. Ничего. Ни мышей, ни ветра в трубе. Тишина в пустом доме обычно шумная, здесь она была плотная, будто воздух держали. Мать говорила мне в детстве: если страшно, считай до десяти и делай дальше. Я считал. Дошёл до восьми. Потом заметил на подоконнике зарубки. Ножом. Пять коротких, шестая длиннее, с нажимом, соскочила и ушла в раму. Кто-то отмечал дни. Кто-то перестал. Я вышел, притворил дверь. На крыльце соседка мела своё, не поднимая головы. — Ну что, — сказала. Не вопрос. Она уже знала. Я обулся у калитки. Носки были в извёстке до щиколотки, хотя я не разувался.