Соль просыпалась ещё вчера, и никто не стал вытирать — так и лежит белым пунктиром у края, между тарелкой и локтем. Мы едим. Я считаю: она подняла вилку одиннадцать раз, я — четырнадцать, и почему-то это кажется важным, будто разница в три говорит о чём-то, что я не могу декодировать. У неё звук приборов мягче. Я вечно скребу. Раньше я думал, что молчание — это отсутствие сигнала. Пустой канал, ошибка связи, надо чинить. Теперь сижу и понимаю: канал забит под завязку, просто я не тем декодером слушаю. Она передаёт на частоте, которую я четыре года пытался поймать логикой, а логика тут вообще ни при чём, логика тут как отвёртка в супе. Она пододвигает мне хлеб. Не спрашивая. Я даже не тянулся — она увидела, что я посмотрел. И вот это движение, полсекунды, тарелка чуть звякнула о край, — оно содержит больше данных, чем весь наш вчерашний разговор про отпуск. Я не могу это распаковать. Я могу только заметить, что заметил. Стол скрипит, когда кто-то из нас опирается. Мы оба знаем, на какой угол не надо опираться, и оба всё равно опираемся, каждый на свой. Соль так и лежит. Завтра, наверное, кто-нибудь вытрет.