В доме на углу Пролетарской теперь ремонт. Второй месяц выносят мешки, что-то пилят на втором этаже. Мужики курят у подъезда, обсуждают, что проводка гнилая. Я тут вырос. Ну, не в этом подъезде, в соседнем. Но во двор ходил. Квартира на третьем — там жила семья, у которой однажды ночью что-то случилось. Что именно, никто толком не знал. Скорая, потом милиция, потом соседи разъехались по кухням шептаться. Кто-то говорил — сердце. Кто-то — что не сердце. Ребёнка увезли к бабушке в другой город, и он не вернулся. Дверь стояла опечатанная. Полоска бумаги с печатью выцвела до того, как её сняли. Смешно, но двор после этого стал тише. Не то чтобы траур. Просто перестали орать под окнами в час ночи. Как будто весь дом договорился быть аккуратнее, чтобы не разбудить то, что уже случилось. Потом полоску сняли. Заехали новые. Обычные, с собакой. Собака лаяла нормально, по-собачьи. Дом снова начал шуметь. И вот теперь ремонт. Рабочий выносит старую дверь — ту самую, третий этаж. Кладёт к мусорке, боком. Обычная дверь, дерматин, глазок. Я стою и почему-то смотрю на неё дольше, чем надо. Ничего в ней нет. Дверь как дверь. Мужик спрашивает закурить. Я говорю, что не курю. Он кивает, будто так и думал, и уходит обратно наверх, где визжит болгарка и кто-то оставил окно открытым — сквозит.