Пятый кирпич снизу шатается, если нажать ладонью. Я это помню ещё с тех пор, когда была свет. Нахожу его сразу. Свет вырубили во всём квартале, и я пошёл за спичками к соседке через двор. Старый двор, дом на Кузнечной, тот, где во флигеле жил переплётчик. Ну, жил лет сорок назад. Табличку сняли, гвозди остались, я их пальцем нащупал, когда пробирался вдоль стены. Два гвоздя, ржавые, один погнут. Под ногой хрустит. Штукатурка, наверное, её тут всегда полно после дождя. Потом мягкое — это листья у водостока, а водосток гудит, хотя дождя нет. Он всегда гудит. Внутри него что-то живёт, я решил давно, что не буду выяснять что. Пахнет мокрым кирпичом и ещё чем-то сладким, дрожжами. Это из подвала третьего подъезда, там раньше была пекарня, а теперь ничего. Но пахнет всё равно. Дом не умеет забывать запахи, он их держит в стенах, как в карманах. Иду дальше. Рука по стене, стена холодная и шершавая, потом гладкое — тут кто-то заклеил объявление, край отстал, шуршит. Потом опять кирпич. Потом воздух: арка. В арке эхо. Мои шаги возвращаются с задержкой, как будто кто-то идёт следом, чуть медленнее меня. Останавливаюсь, останавливается. Ясно. Где-то во дворе скрипнула качель. Никто не качается, это ветер. Она скрипит на второй ноте, я знаю эту качель с детства, её красили раз пять, и она всё равно скрипит так же. Соседкина дверь. Обивка вытертая, дерматин, где-то у ручки дырка, из неё торчит вата. Я стучу три раза, а внутри уже шаркают, потому что она тоже без света и тоже всё слышит. — Спички? — говорит она, не открывая. — Спички. Пальцы находят коробок в её ладони. Ладонь тёплая и сухая, коробок наполовину пуст, гремит.