Мама трёт морковку. Быстро, злобно, тёркой об край миски, и морковка летит в чугунок, а не в миску, но она делает вид, что так и надо. — Ты пересолил, — говорит она. — Я не пересолил. Я посолил как папа солил. — Папа солил на глаз. А потом сидел с давлением. Борщ на плите. Мой борщ, в её кастрюле, на её плите. Она приехала на неделю и первые два дня молчала, ходила по кухне, переставляла банки. На третий день не выдержала. Я снимаю пробу. Нормально. Солёно, но нормально — так, как я помню из детства, когда отец наливал себе первую тарелку и говорил «во». Она стоит рядом с ложкой в руке и ждёт. Я даю ей попробовать. Она пробует. Долго молчит. — Вкусно, — говорит. — Пересолил. И оба, в общем, правы. Он правда так солил. Она правда потом отсчитывала ему таблетки в блюдечко по утрам, три штуки, белую, розовую и половинку. Она добавляет свою морковку в самый конец, хотя я уже положил, и борщ становится оранжевым, слишком сладким. Я молчу. Она видит, что я молчу. — Ладно, — говорит она. — Твой дом. — Твоя кастрюля. Она смеётся, коротко, в плечо, и достаёт из шкафа сметану — не ту, что я купил, а свою, привезённую в банке, замотанной в газету. Ставит на стол. Две тарелки. Мне наливает погуще.