Однажды я нёс это в кармане, как ключ от чужого дома. Не свой, отдали на хранение. Сказали — верни, когда попрошу. Не попросили. Восемь лет. Первые месяцы было даже интересно. Я знал про неё то, чего не знал её муж, её мать, никто. Потом интерес выветрился, осталась работа. Следить за собой в разговорах. Помнить, при ком чего нельзя. За столом её мать спрашивала про какой-то год, и я жевал медленнее, чтобы выиграть секунду. Она сама, кажется, забыла, что отдала мне это. Живёт легко. Смеётся, когда шутят. Я не жалуюсь. Я сам согласился, никто не выкручивал руки. Просто заметил однажды, что стал говорить короче. Отвечать на вопросы точнее, чем нужно. Как человек, который боится проболтаться о чём-то другом, и на всякий случай молчит обо всём. Есть в этом и другое. Когда она в комнате, я смотрю на неё иначе, чем остальные. Вижу целиком. Знаю, откуда у неё эта привычка теребить манжету, знаю, что было в декабре четырнадцатого. Никто больше не видит. И вот эта полнота зрения — за неё, наверное, и платят молчанием. Однажды я собирался ей сказать: забери. Дошёл до её двери, постоял. Развернулся, поехал домой, по дороге купил хлеба и молока.