Кто вообще решает, кому дадут реплику? Меня не спросили. Поставили у двери — играй мебель. Хотя я и есть мебель, шутка так себе. Двадцать лет одна и та же мизансцена. Дверь открывается, входит человек, садится, стаскивает ботинок. И вот тут — за секунду до того, как он крикнет в коридор «Я дома!», — лицо у него совершенно другое. Пустое. Никакое. Он его ещё не надел. Потом надевает. Идёт на кухню уже в роли. Я видел, как здесь плакали в шарф, чтобы из комнаты не услышали. Как репетировали разговор с матерью — вслух, дважды, с разными интонациями, и оба раза плохо. Как мужчина сидел в пальто минут сорок и так и не разулся, просто сидел, а за стеной бубнил телевизор. Аплодисментов не было ни разу. Ну да, я же в прихожей. Зал смотрит не сюда. Иногда на меня складывают куртки, и я пропадаю под ними целиком. Это, наверное, мой звёздный час — побыть кем-то ещё. Всякий мечтает о перевоплощении, а получает роль вешалки. Впрочем, вешалка тоже роль, играть можно и её. Ко мне прислоняют зонт. Мокрый. Никто не спрашивает. Вчера приходили какие-то люди с рулеткой, ходили, мерили, говорили про «здесь всё снесём». Сиденье у меня протёрлось слева. Все садятся левым боком, все двадцать лет, всегда левым.