Февраль, четверг, три часа дня, гаражи за пятиэтажками. Ты сбиваешь снег с кед. Не сбиваешь даже — стучишь, и снег летит в меня, и ты ржёшь. У тебя клык налезает на резец, левый, и я эту кривизну люблю сильнее, чем всё. Чем маму. Мне пятнадцать. Тебе шестнадцать, ты куришь, и мне кажется — куришь навсегда, вечен дым и вечен февраль. Пальцы у меня белые, ты берёшь их и суёшь себе в куртку, за пазуху, к самым рёбрам. Там стучит. Сильнее, чем у меня. Я слышу. Я в дыме и в тебе, целая, и мне печёт щёки. А ты цедишь, как бы невзначай, между затяжками: Настя, Лиза. Настя сказала. Лиза писала в час. И я киваю. Дура, киваю. Пальцы ещё у тебя, у самых рёбер, там стучит, и я слышу, и киваю. Иду через пустырь. Снег в кедах тает. Не плачу. Ещё нет. Плачу в ванне, кран на всю, мама пусть думает — купаюсь. Кран шумит, я ему в такт. В час пишу тебе «привет». Стираю. «Ну как ты». Стираю. Пишу «у тебя левый клык», и палец висит. Висит. Батарея: девять. Экран гаснет.