Вера с третьего этажа опять сказала: ты у нас золото. Я держал ей дверь и думал — сколько раз надо подержать дверь, чтобы стать золотом? Три? Десять? Кто-нибудь ведёт учёт? Вот что странно. Я ведь не хотел держать эту дверь. Я хотел домой, у меня чайник, у меня носки мокрые. Рука сама вытянулась. Это доброта или дрессировка? И если дрессировка — кто дрессировщик? Мама? Или я сам, лет в семь, когда заметил, что улыбающихся мальчиков меньше ругают? Иногда я пробую разозлиться. По-настоящему, вслух. Стою перед зеркалом, репетирую: «Знаете что, мне это надоело». Смешно выходит. Голос чужой, как у соседа, который скандалит из-за парковки. Может, злость тоже надо тренировать с детства, а я пропустил секцию? А ещё думаю: они же меня любят за то, чего я не делаю. Не спорю. Не звоню в двенадцать ночи со своими проблемами. Получается, любят пустое место? Удобную тёплую дырку в форме человека? Хотя вру. Когда Вера болела, я носил ей суп, и мне было хорошо. Правда хорошо, без всякого расчёта. Или это и есть самая хитрая часть маски — та, в которую веришь сам? Не знаю. Спросить, что ли, у неё завтра, каким она меня видит. Нет, не спрошу. Улыбнусь и возьму пакеты.