Солю картошку второй раз — первый уже был, просто из головы вон. Сковорода шипит. Масло по краям тёмное, и я думаю про масло, а не про то, что за стеной. За стеной у них разговор. Потом разговора нет. В дверном проёме дядя Толя спиной ко мне, плечи выше обычного, рубашка на лопатках мокрая. Отец напротив — щека красная, одна, левая. У него в кулаке скатерть, и вместе со скатертью в кулаке селёдка под шубой, край блюда наискось. Свёкла на белом. Стул на боку. Ножка стула у батареи, на батарее полотенце, обычное, вафельное, ему всё равно. Никто не говорит. Слышно только картошку. У бабушки в руках половник. Она в дверях кухни, половник ко мне ручкой. Стоит. Стоит долго. Потом — на стол его, рядом с хлебом. Стук. Компот на скатерти, тёмное пятно шире и шире, к моему месту, к тарелке, где остывает мой кусок. Осколок графина у ножки стола. Второй под сервантом, его найдут в мае. У дяди Толи костяшки в чём-то. Не пойму: кровь или свёкла. Отец отпускает скатерть. Пальцы белые там, где были складки. Бабушка: «Картошка сгорит». И правда, запах уже не жареный. Сковорода. Лопатка деревянная, с одного бока тёплая. Селёдку потом ели. Свёклу с пола бабушка собирала газетой, и газета была свежая, ещё не читанная.