— Ну и сиди тут, — говорит мама и закрывает дверь так аккуратно, что лучше бы хлопнула. Сижу. Обои с корабликами, мне шестнадцать, а кораблики те же, что в семь. Стол под окном, на нём куча тетрадей, все по алгебре, все с тройками. Кровать не заправлена третий день, и я не буду её заправлять, потому что кто вообще решил, что кровать надо заправлять. На стене плакат, отклеился с левого верхнего угла, висит на трёх кнопках и на честном слове. Пахнет пылью от батареи. И на подоконнике стоит её кружка. Белая, с дурацким жёлтым цыплёнком, скол на ручке. Она пила из неё чай в феврале, сидела вот здесь, на моей кровати, поджав ноги, и смеялась над тем, как я говорю «в принципе». В принципе. Кружка стоит ровно там, где она её поставила. На дне высохло что-то коричневое, кольцом. Я подхожу. Беру. Стою с ней посреди комнаты, и рука почему-то не идёт ни к раковине, ни к мусорке, ни обратно на подоконник. За стенкой мама включила чайник. Я ставлю кружку на место. Чуть-чуть поправляю, чтобы цыплёнок смотрел в окно.