Нет, розетка у окна давно не держит — вилку приходится подпирать книжкой по садоводству, оставшейся от прежних жильцов. Страница двести десять, обрезка яблонь весной. Я сижу на полу возле этой розетки, потому что здесь лучше ловит. Он звонит по воскресеньям. У него в это время уже понедельник, раннее утро, и в трубке слышно, как он ставит турку на плиту — щелчок, потом газ. Пять лет я узнаю эту квартиру только на слух. Знаю, что кран в ванной подтекает. Что соседи сверху двигают мебель по субботам. Летом я почти поехала. Билет лежал в кармане куртки три недели, потом куртку сдали в химчистку, и билет вернули мне отдельно, в прозрачном пакетике, вместе с двумя монетами и чеком из аптеки. Он размяк по краям. Я не стала сдавать. Мы разговариваем про мелкое. Про то, что у него закончился чай, который я привозила. Про то, что здесь начали перекладывать плитку у почты и теперь идти дольше. Большое мы не трогаем — не потому, что боимся, просто на большое уходит слишком много минут, а минуты у нас считаные, у него в семь выходить. Он молчит иногда по полминуты. Я слушаю это молчание внимательнее, чем слова: там слышно, курит или нет. Сегодня спросил, идёт ли ещё дождь. Я посмотрела в окно — стекло запотело изнутри, за ним ничего, только моё же лицо и оранжевая точка фонаря где-то дальше. Дождь шёл утром. Сейчас, наверное, тоже. Я сказала: да.