Кто первым говорит, что всё, хватит? Никто, наверное. Просто в какой-то момент тесто под ладонями перестаёт быть тугим и делается послушным, и ты ловишь себя на том, что уже минуту не думаешь о ней. Мама стоит у окна. Спиной. Режет лук на той доске, которая с трещиной, я эту доску сто раз хотела выкинуть. Свет с улицы серый, сентябрьский, ложится ей на плечи, а на плите капуста, вторая порция, первая уже в миске под полотенцем. Мы не разговариваем с четверга. Пять дней. Она позвонила утром и сказала: приезжай, пироги. Не «прости», не «давай поговорим». Пироги. Я раскатываю. Круг, ещё круг. Она подходит, ставит рядом миску с начинкой, и я вижу её руки, красные от лука, с мукой на костяшках, и там, где кольцо, кожа белее. Эти руки. Они меня по голове гладили, они меня за плечо хватали в тот четверг, и я вырвалась, и хлопнула дверью так, что упала вешалка. Ложка начинки. Защипываю. Криво, как всегда у меня, у неё ровно, гребешком. Она берёт мой кривой пирожок, смотрит на него и ничего не говорит. Кладёт на противень к своим. И вот тут что-то внутри садится, как тесто садится, если долго не трогать. Не решение. Я не решала. Просто нечего стало держать. Она ставит противень. Закрывает духовку коленом, потому что руки в муке. Говорит: через двадцать минут. Я говорю: угу. Чайник поставить? Да, поставь.