Свет вырубили в половине второго. Не гроза — где-то в подстанции щёлкнуло, и весь дом провалился. Я сидел на кухне. Не встал сразу. Незачем. Холодильник затих, и стало слышно, как капает из крана — по одной, с перерывами, будто он тоже думал. Табуретка подо мной скрипнула, когда я подался вперёд. Рукой нашёл край стола. Дерево тёплое там, где лежала ладонь, и холодное дальше. Пахло вчерашним супом и пылью на лампе, которая теперь не грела. Я знал эту кухню наизусть. Мог бы пройти с закрытыми глазами и раньше — до сегодня. А сейчас темнота была не та, что под веками. Она стояла отдельно, снаружи, и в ней я почему-то не помнил, где стул. Наверху заплакал ребёнок. Соседский. Тонко, потом захлебнулся, потом мать — шаги, половица, голос без слов, одна интонация сквозь потолок. И он замолчал. Я нащупал кружку. Пустая. Провёл пальцем по ободку — щербинка, всё та же. Когда-то в темноте я держал отца за руку в больничном коридоре, чтоб он не понял, что мне страшно. Рука была сухая. Я тогда научился: если не видно лица, можно не держать его ровным. Свет дали внезапно. Всё вспыхнуло — жёлтое, слишком яркое, чужое. Холодильник загудел. Я моргнул и убрал ладонь со стола.