— Рукавицы-то сними, дай сюда, — это Зинаида сказала, из пекарни на углу. Она в пять сорок выходит курить на заднее крыльцо, я как раз мимо с тележкой. Я сначала не понял зачем. Рукавицы у меня рабочие, брезент, на правой шов разошёлся ещё в октябре, палец вылезал. Я его изолентой заматывал, синей. Держалось дня два, потом опять. Отдал. Она ушла внутрь, дверь не закрыла, оттуда тепло шло и дрожжами пахло. Я стоял. Под крыльцом у них всегда окурки и один раз была детская варежка на резинке, я её на перила повесил, она неделю висела, потом пропала. Кто-то забрал, наверное. Или ветром. Вынесла минут через десять. Зашито суровой ниткой, чёрной, крупными стежками, криво довольно. И внутрь, в палец, она ещё кусок чего-то мягкого подложила. От старого полотенца, что ли. Вафельного. — На, — говорит. — А то смотреть холодно. И ушла, у неё там противни. Я потом весь участок прошёл, до самой аптеки, и всё этот палец чувствовал. Он теперь толще остальных, неудобно даже сначала, метлу по-другому держишь. У остановки опять кто-то семечки рассыпал, целую дорожку, голуби уже были. Перчатку одну нашёл, кожаную, женскую, положил на лавку. Рукавицы эти я до сих пор ношу, уже третью зиму. Брезент вокруг протёрся, на ладони почти дыра. А шов держит. Нитка только посерела, и полотенце внутри свалялось в комок, я его иногда расправляю пальцем, когда стою на светофоре и жду