Режу хлеб и слышу, как она за спиной двигает свою чашку. Не смотрю. Знаю: она подвинула её к моей стороне стола, на два пальца, как всегда, чтобы я, когда сяду, случайно её не задел локтем. Сорок лет она так делает. Я ни разу не задел. Садимся. Ложка. Ложка. Хлеб. У нас с ней есть правило, которого мы никогда не произносили вслух: если кто-то молчит за столом, значит, ему хорошо. Молодым я думал, что молчание надо чем-то закрыть. Спрашивал про погоду, про сестру, про то, что и так знал. Она отвечала. Терпеливо. Я тогда не понимал, что она отвечает не мне, а моему беспокойству. Соль стоит с её стороны. Я не прошу. Она видит, что я потянулся, и рука уже там. Тарелка звякнула о солонку. Маленькая ссадина у неё на пальце, я заметил утром и хотел спросить, но. Потом. Знаешь, я долго думал, что близость — это разговоры до ночи. Теперь думаю, что близость, наверное, вот эта чашка на два пальца ближе к моему краю. Может, и ошибаюсь. Мне уже поздно проверять. Суп остывает. Она смотрит в окно, где ничего нет. Я тоже смотрю. Там дерево, мы его посадили, когда переехали, оно тогда было мне по пояс. Ложка. Хлеб. Она подвинула ко мне горчицу. Я горчицу не ем уже года три, желудок. Она знает. Всё равно двигает. Беру.