Дождь начался около двух и не то чтобы шёл — висел. На дежурстве в такие ночи звонков мало, и мы с Игорем сидим у окна диспетчерской, у него термос, у меня кружка, которую я так и не вымыл с прошлой смены. Он говорит: надо было ехать. Про вызов в половине первого — женщина, старая, боли в груди, адрес на самой окраине. Мы не поехали, отправили ближнюю бригаду, а ближняя застряла на переезде. Приехали в итоге через сорок минут. Всё обошлось. Но Игорь сидит и крутит крышку термоса. Я говорю: если бы мы поехали, машина ушла бы за город на час. И на переезд, где потом перевернулся мотоцикл, поехать было бы некому. Он кивает. Он это знает. Я тоже знаю, что он прав — что сорок минут для человека с болью в груди это очень долго, и что мы могли бы поехать, и что «всё обошлось» — не наша заслуга. Мы не спорим. Спорить не о чем. Он прав про женщину, я прав про переезд, а машина одна. В доме напротив на четвёртом этаже горит кухня. Кто-то ходит туда-сюда, потом останавливается у окна, тоже смотрит на дождь. Игорь допивает чай и говорит, что в следующий раз всё равно поедет. Я говорю: ладно. Рация трещит, ничего не сообщает, замолкает. Без четверти четыре. Дождь так и висит.