Комната как комната. Диван, продавленный слева, где всегда садилась она. Стол с кольцами от чашек. Занавеска, которую он собирался поменять четыре года и не поменял. На подоконнике пыль лежит ровно, кроме одного квадрата. Там что-то стояло. Убрали недавно. Книги. Он читает по вечерам, водя пальцем, губами повторяя строчки — привычка с тех времён, когда учился медленно и стыдился этого. И посреди стола — женский зонт. Сложенный, тёмно-синий, с деревянной ручкой, отполированной чьей-то ладонью до блеска. Сухой. Дождя не было две недели. Он его не трогает. Обходит стол с другой стороны, когда идёт на кухню. Пьёт стоя, чтобы не садиться напротив. Зонт привезли в среду. Курьер сверился с адресом, переспросил фамилию. Она отправила его из другого города — из посылки выпала записка, три слова, он их не дочитал, сунул обратно. Забыла у него прошлой зимой. Возвращает теперь, когда возвращать больше нечего. Вечером он всё-таки берёт зонт. Раскрывает — в комнате, чего делать нельзя, бабушка ругалась, к беде. Спицы держат. Ткань пахнет её сумкой, тем магазином на углу, которого уже нет. Складывает обратно. Ставит в угол за дверью, к своим — к чёрному, к тому, что без ручки. Три зонта, и один лишний. Утром он его переставит на стол. Потом опять в угол. Так и будет носить из угла на стол, пока не научится проходить мимо.