Разбираю пакет с гречкой, а он рвётся сбоку, и вся крупа — на пол, под холодильник, в щель между плитой и тумбой. Стою. Смотрю. И почему-то не злюсь. Мне это напомнило подвал в доме, где я снимал комнату лет десять назад. Там была прачечная. Три машинки, две сломанные. Лампочка дневного света с мёртвой мухой внутри плафона — она там висела все два года, я к ней привык, как к соседке. Я спускался туда с бельём и сидел. Сорок минут. Иногда час, если забывал вынуть. Наверху была работа, у которой не было конца, — она просто отваливалась в пятницу и приползала обратно в понедельник. Была девушка, с которой мы уже перестали разговаривать, но ещё не перестали жить вместе. Был телефон, который умел вибрировать в кармане, даже когда никто не писал. А в подвале телефон не ловил. Вообще. Полностью. И я сидел на перевёрнутом ведре напротив барабана и смотрел, как крутится моя футболка. Мокрая. Тяжёлая. Она делала оборот, потом залипала наверху и падала. Оборот — залипала — падала. Однажды туда спустился мужик с четвёртого. Постоял, посмотрел на меня, на ведро. Кивнул. И ушёл обратно. Ничего не сказал. Дом снесли в двадцать первом. Там теперь паркинг с шлагбаумом, который открывается по номеру машины. А гречку я так и не собрал. Хрустит под тапками уже третий день.