Он режет хлеб, и я смотрю только на нож. Туда-сюда, туда-сюда, крошки разлетаются по клеёнке. Мама поставила тарелки — суп, гречка, — и ушла в комнату, и вот мы вдвоём, отец и я, за столом, который меньше, чем кажется, когда за ним пятеро. Я ем. Он ест. Ложка о тарелку — самый громкий звук в мире. Я знаю, что он знает. Про двойку, про то, что я курил за гаражами с Витькой, про то, что вчера вернулся в двенадцать и врал про кружок. Он не спрашивает. Он просто ест свой суп и иногда поднимает глаза, и от этого хочется провалиться сквозь табуретку, сквозь пол, сквозь весь этот дом с его обоями в цветочек. Скажи уже что-нибудь. Ну. Он двигает ко мне хлеб. Просто пододвигает тарелку с нарезанным хлебом, ближе, чтобы мне не тянуться. И это хуже, чем если бы он орал. Потому что на крик у меня есть ответ, у меня заготовлено штук сорок ответов на крик, я их месяцами репетировал перед зеркалом. А на хлеб — нет. Я беру кусок. Кладу рядом с тарелкой. Не ем. Он доедает, встаёт, относит тарелку в раковину. Вода шумит долго, дольше, чем нужно для одной тарелки.