Мать приехала на два дня. Я встречал её на Курском, поезд опоздал на сорок минут, и я всё это время смотрел в табло, где напротив её состава стояло «задерживается». Она вышла в том же пальто, что и семь лет назад. Тогда, на этом же перроне, она сказала мне вслед что-то, чего я не разобрал, и не обернулся. Специально не обернулся. Я думал, так надо. Что это взрослый поступок — уйти и не оборачиваться. Семь лет мы созванивались по воскресеньям. Говорили про погоду, про её давление, про то, что у соседей опять течёт. Ни разу — про то. Сейчас она стояла с сумкой, в которой наверняка была банка чего-нибудь домашнего, и искала меня глазами. Меньше стала. Раньше я помнил её выше. Я подошёл, взял сумку. Тяжёлая. Варенье, значит, и ещё что-то в стекле. — Голодный? — спросила. И вот тут. Я хотел сказать: мама, я тогда. Я собирался все семь лет эту фразу. Отрепетировал в метро по дороге сюда. Ничего не сказал. Просто перехватил сумку в другую руку, а свободной взял её под локоть, как берут, когда скользко, хотя июль и сухо. Она позволила. Не отдёрнула руку, не сказала «да я сама». Пошла рядом, чуть придерживаясь. На выходе с вокзала она сказала, что творог тут дорогой, у них в два раза дешевле. Я кивнул. Держал её локоть до самой машины.