Тётка в очереди сказала: «У вас руки как у моей сестры». Он не понял. Пожал плечами, отсчитал мелочь, вышел. Она смотрела в спину, но он этого не видел, потому что уже думал про хлеб. Дальше про руки. У него на левой — шрам через костяшку, тонкий, белый. Он не помнит откуда. Мать говорила: «упал». Про какой год, про какое падение — не уточняла, и он не спрашивал, потому что дети не спрашивают, дети берут версию и живут с ней двадцать лет. В ящике стола у него лежат: три ключа непонятно от чего, катушка серых ниток, значок «Отличник санитарной дружины», две батарейки (одна точно села), открытка без марки — «Дорогая Ниночка, у нас тут дожди». Ниночки он не знает. Открытка перекочевала из маминого ящика в его, когда разбирали квартиру, и он оставил её, потому что почерк красивый и рука явно женская, с наклоном. Ещё в ящике — очки. Мужские, роговые, дужка примотана изолентой. Он их не носит, у него зрение хорошее. Тётка в очереди была не тётка, а женщина лет шестидесяти, в бордовом пальто, и он даже цвет запомнил, а вот лицо нет. Она сказала про руки и ещё что-то добавила тише, кажется «надо же», и он кивнул из вежливости. Он живёт с этим уже неделю и не живёт, потому что это не событие. Это как запах в подъезде — есть и есть. Хлеб он купил не тот, серый вместо белого. Дома сказал: «Другого не было». Другой был.