6:40. Чайник ещё не закипел, а он уже сидит напротив. Пришёл рано, чтобы я не успел собраться. Знает меня. Режу хлеб. Толсто, как мать резала. Он смотрит на нож, потом в окно, потом опять на нож. Руки у него на столе, ладонями вниз. Так делают, когда хотят показать, что ничего не прячут. Я знаю, что он сделал. Он знает, что я знаю. Год назад это была бы драка, и я бы победил, потому что злее. Сейчас просто ставлю перед ним чашку. Заварка старая, крепкая, он всегда такую пил. Он открывает рот. Я мотаю головой. Не надо. Если скажет вслух, придётся отвечать, а ответить я могу только одно, и это одно ему не поможет. Внутри что-то отпускает. Не сразу. Медленно, как рука, которая держала перила и наконец разжалась. Я не хотел разжимать. Оно само. Он берёт хлеб. Ест, роняет крошки, сгребает их ребром ладони в кучку, как в детстве. Я думал, забыл. Не забыл. Чайник закипел. Я встаю, выключаю газ. Стою спиной к нему дольше, чем нужно. Когда поворачиваюсь, он смотрит в стол. — Масло в холодильнике, — говорю. Он кивает. Идёт за маслом. Дверца хлопает, знакомо, с тем же скрипом. 7:02. Сидим. Молчим. Хлеб кончается.