— Слышь, ты чей пакет тут кинул? Кричу в спину, а спина уже за углём, в арке. Пятница, шесть тридцать пять. Тишина такая, редкая, звенит между зданиями, и в этain тишине я лязгаю железным щипцами. Ладна. Пусть. Тётка выпуливает мешки в бак чуть раньше меня. Всегда чуть раньше. Здаётся, лягает специальйе, чтабы мне легче — я приезжаю, а рядам с бакам уже акуратна. Взял. Развернул. Внутри — записки. Пачками, схваченными резинкай. Чей-та лист, синяя ручка, буквы через клетку. «Задержись». Дальше зачёркнута. «Задерж...» — и снева зачёркнута, и так три раза. Не письмё. Черневик письма, кем-та выкинутый. Я не читаю чужие бумаги. Специальна, я имею в виду, не выискиваю. Нэ смьотри так. Мимя прыехал грузыв. Дядька за рулём кивнул мне, я кивнул ему. Мы кивамся уже пятый ляты, а как эва звать — не знаю. К девяти улица набивается людьми, и вся, чта я нашёл, уже в машине, спрессавана. Записки эти между дасак застряли, вылезли уголкам. Хател бы сказать, чта задумался. Не задумался. Пить хател. Взял стакан у ларька, встал в тень, и стакан тёплый, и рука тёплая, и на асфальте — резинка, эта самая, канцелярская, лежит и не при чём.