Знаешь, что делаешь первым делом на новом месте? Проверяешь, как звучит твоё имя в чужом рту. У меня оно ломается на второй букве, и продавец в булочной каждое утро зовёт меня иначе. Я привык откликаться на всё. На любую версию себя. Книгу я купил на распродаже за пятьдесят центов — не ради книги, ради тяжести в руках, ради того, чтобы дома стояло что-то с русскими буквами на корешке. Чехов. Издание пятьдесят восьмого года, страницы цвета крепкого чая. Между «Дамой с собачкой» и «Домом с мезонином» лежал сложенный вчетверо листок. Почерк женский, торопливый. «Верочка, если ты это читаешь, значит, я не успела. Полей фикус и прости за всё, ты сама поймёшь за что». И дата. Ноябрь шестьдесят седьмого. Я сидел на кухне чужой страны и думал про Верочку, которая, наверное, давно умерла, и про её фикус, который умер точно. Про женщину, которая уезжала — а как ещё объяснить это «не успела»? Может, тоже куда-то, откуда не возвращаются просто так. За окном включились соседские качели, заскрипели. Здесь всё скрипит по-другому, я до сих пор вздрагиваю. Записку я вложил обратно. Не своё. Пусть едет дальше, из рук в руки, эта Верочка со своим фикусом, эта чужая вина. Я только переписал дату в телефон, зачем — сам не знаю. Фикус у меня, кстати, тоже есть. Купил в первую неделю. Он единственный тут ничего от меня не ждёт.