Он ставит чайник. Наливает воду до отметки, хотя знает, что она не будет пить. Просто до отметки. Так привык. Она сидит у окна. Смотрит на реку. Река серая, утро серое, чайки на камнях не двигаются. Одна поворачивает голову. Всё. Чайник шумит. Потом щёлкает. Он берёт одну чашку, стоит с ней, потом ставит обратно и берёт вторую. Наливает обе. Ставит вторую рядом с ней, на подоконник. Она не смотрит на чашку. Туман над водой держится низко. Он думает: к десяти разойдётся. Думает, что мог бы это сказать вслух. Не говорит. Вчера тоже не говорил. И позавчера, если честно, тоже, хотя тогда ещё казалось, что просто устал. Она первая замолчала. Это он помнит точно. В четверг, за ужином, она отложила вилку и больше не сказала ничего. Он ждал. Ждал до ночи. Потом решил, что раз она первая — значит, ей и начинать. Пар от её чашки поднимается и пропадает. Она даже не подвинула её. Он стоит у плиты со своей. Пьёт. Кипяток обжигает, он всё равно пьёт. Он думал об этом всю неделю и решил так: виновата она. Она первая замолчала. Он просто не мешал. Чайка на камне наконец взлетает. Он смотрит ей вслед. Чашка на подоконнике остывает. Он ставит свою в раковину. Открывает кран.