Скрип половицы у самого порога — левая, третья от двери. Я знал её наизусть. Дальше можно было идти беззвучно. Мастерская тётки на Васильевском. Окно во двор-колодец, и свет туда попадал только к четырём, узкой полосой по кирпичу напротив. Вот эту полосу я и ждал. Она ползла вниз, кирпич за кирпичом, из белого делался жёлтым, потом рыжим, и в какой-то момент отражённое от стены попадало внутрь — и всё в комнате на десять минут становилось тёплым. Пыль в воздухе загоралась. Банки со скипидаром — тоже. Тётка работала спиной ко мне. Плечо ходило вверх-вниз. Стены там были серо-зелёные, цвет старой шинели, и на них она вешала пробы: картонки с мазками, подписанные карандашом. «Охра + белила, много». «Не то». Я мог смотреть на них час. Пахло льняным маслом и остывшим чаем. Чай стоял в стакане с подстаканником, всегда недопитый, и в нём плавала пыль. Мне разрешалось сидеть на табурете у батареи и ничего не делать. Никто не спрашивал, что я думаю. Никто не спрашивал вообще ничего. Я растирал пальцем засохшую каплю кобальта на подоконнике — она не оттиралась, только блестела сильнее. Полоса доходила до низа стены и гасла. Тётка включала лампу, и комната сразу делалась меньше. Тот подоконник, кажется, до сих пор с пятном.