— Да ту, что за трансформаторной будкой, третий подъезд. Вам к Зинаиде? Я кивнул, хотя ни к какой Зинаиде не шёл. Просто спросил, где колонка. Женщина махнула рукой в глубину двора и ушла, а я остался стоять у клумбы, обложенной половинками кирпича, вкопанными зубцами вверх. Двор был из тех, где асфальт клали один раз, при Брежневе, и с тех пор он живёт своей геологической жизнью — вздувается, трескается, прорастает подорожником. На стене третьего подъезда, у самой двери, кто-то давно процарапал сердце и две буквы. Штукатурку потом красили, замазывали, снова красили. Сердце всё равно проступало. Как шрам, который не хочет заживать под гримом. Я его сфотографировал. Не потому что оно что-то значило — просто рука сама. А вечером, уже в другом городе, разбирая снимки, я увидел, что буквы — «Р» и «Т». И вспомнил: та женщина, что показывала колонку, назвалась Раисой, когда извинялась, что толкнула меня сумкой. Раиса. Р. Она проходила мимо этого сердца, наверное, тысячу раз. Каждый день. С мусорным ведром, с внуком, с авоськой лука. И я, чужой человек, тридцать секунд простоявший у клумбы, теперь держал в телефоне то, чего она сама уже не замечала — свои шестнадцать лет, чьё-то «Т», выцарапанное гвоздём, пока никто не видел. Я не знал имени того, второго. Не знал, чем всё кончилось, уехал ли он, жив ли. Знал только двор, будку, кирпичи зубцами вверх и что кладка у крыльца просела влево. И ещё — что завтра она снова пройдёт мимо, поправит клумбу, поругает кота. И не обернётся на стену. Я не буду возвращаться. Пусть штукатурку красят дальше.